Идиотские заметки

Счастливый день, когда увидишь птицу. Которая летит высоко-высоко.
Счастливый день, когда размечтаешься о будущей жизни, как там будет просто, весело и легко.
Счастилвый день – когда выпьешь кофе и лежишь минут пятнадцать в трансе
Счастливый день, когда во сне увидишь любимую женщину, как в инопланетном киносеансе.

Встал. умылся, работа спорится… И моментально разгоняет скуку
Время летит, к обеду друг приехал, заглянул в глаза, протянул руку
Посидел и уехал… а там… телевизор…. телевизор, чистая совесть, открытая книга
Но почитать так и не удалось… Лег – и сразу заснул… Приснилась Прибалтика…. Таллинн… РИГА….

В постели под теплым одеялом Балтийское море совсем не кажется хмурым
И снова взлетает птица и хочется жить дальше. и девчонки у метро больше не кажутся такими уж дурами…
А утром – опять кофе и так далее…
Следущий счастливый денек… Может, приснится какая-нибудь Греция или Италия…

А может ничего не приснится, и СЛАВА БОГУ
Совершенно точно вечером сядешь на пенек и увидишь лес и дорогу
Что такое счастье? Это ведь сейчас, а не потом.
Ну и живи тихо, плюй на ненастья, почувствуй себя большим деревом или котом…

Но пока ты рядом, я готов трудиться до изнеможения.
Пока ты рядом – готов мчаться, плюнув на торможение.
А в награду счастливый денек, чашка кофе, радио, ощущения,
В награду… пенек, сигарета, чувство удов-лет-во-ре-ни-я.

Вот и все, а пока – птица… высоко-высоко
Где-то там город, лица, а у меня мысли, сны и туман за рекой….

Kак лежу я, молодец, под Сарынь-горою
А ногами резвыми у Усы-реки.
Придавили груди мне крышкой гробовою,
Заковали рученьки медные замки.

Kаждой чёрной полночью приползают змеи
Припадают к векам мне и сосут до дня.
А и Землю-матушку я просить не смею,
Отогнать змеёнышей и принять меня.

Лишь тогда, как исстари, от Москвы-престольной
До степного Яика грянет мой Ясак
Поднимусь я, старище, вольный иль невольный
Да пойду по водам я – матёрый казак.

Две змеи заклятые к векам присосутся
И за мной потянутся чёрной полосой.
По горам над реками города займутся
И година лютая будет мне сестрой.

Пронесут знамения красными столпами,
По земле протянется огненная верфь.
И придут аляписы с пёсьими главами
И в полях младенчики поползут, как черви.

Задымятся кровию все леса и реки,
Hа проклятых торжищах сотворится блуд.
Мне тогда змеёныши приподнимут веки
И узнают Разина, и начнётся суд.

Kак лежу я, молодец, под Сарынь-горою
А ногами резвыми по сыре реке.
Придавили груди мне крышкой гробовою,
Заковали рученьки медные замки.

Алексей Толстой, «Суд».

Не родился художник, не родился философ,
Кто расскажет про дождик над осенним покосом?..
Кто расскажет про луг, про рассыпанный стог?
И кому подводить всем открытьям итог?

Не родился отец, где теперь его дети?
Чьих-то братьев, сестёр не хватает на свете
Не хватает влюблённых под небом планеты
Вот пишу, потому что не хватает поэтов…

Когда придет зима, деревья жизни?
Мы не едины. Нам бы поучиться
У перелетных птиц. Но слишком поздно
Себя мы вдруг навязываем ветру
И падаем на безучастный пруд.
Одновременно мы цветем и вянем.
А где-то ходят львы, ни о каком
Бессилии не зная в блеске силы.

А нам, когда мы ищем единенья,
Другие в тягость сразу же. Вражда
Всего нам ближе. Любящие даже
Наткнутся на предел, суля себе
Охотничьи угодья и отчизну.

Эскиз мгновенья мы воспринимаем
На фоне противоположности.
Вводить нас в заблужденье не хотят.
Нам неизвестны очертанья чувства, -
Лишь обусловленность его извне.
Кто не сидел, охваченный тревогой,
Пред занавесом сердца своего,
Который открывался, как в театре,
И было декорацией прощанье.
Нетрудно разобраться. Сад знакомый
И ветер слабый, а потом танцовщик.
Не тот. Довольно. Грим тут не поможет.
И в гриме обывателя узнаешь,
Идущего в квартиру через кухню.
Подобным половинчатым личинам
Предпочитаю цельных кукол я.
Я выдержать согласен их обличье
И нитку тоже. Здесь я. Наготове.
Пусть гаснут лампы, пусть мне говорят:
«Окончился спектакль», пускай со сцены
Сквозит беззвучной серой пустотой,
пусть предки молчаливые мои
Меня покинут. Женщина. И мальчик
С косыми карими глазами, пусть…
Я остаюсь. Тут есть на что смотреть.

Не прав ли я? Ты тот, кто горечь жизни
Из-за меня вкусил, отец мой, ты
Настоем темным долга моего
Упившийся, когда я подрастал,
Ты, тот, кто будущность мою вкушая,
испытывал мой искушенный взгляд, -
Отец мой, ты, кто мертв теперь, кто часто
Внутри меня боится за меня,
Тот, кто богатство мертвых, равнодушье
Из-за судьбы моей готов растратить,
Не прав ли я? Не прав ли я, скажите,
Вы, те, кто мне любовь свою дарили,
Поскольку вас немного я любил,
Любовь свою мгновенно покидая,
Пространство находя в любимых лицах,
Которое в пространство мировое
Переходило, вытесняя вас…
По-моему, недаром я смотрю
Во все глаза на кукольную сцену;
Придется ангелу в конце концов
Внимательный мой взгляд уравновесить
И тоже выступить, сорвав личины.
Ангел и кукла: вот и представленье.
Тогда, конечно, воссоединится
То, что раздваивали мы. Возникнет
Круговорот вселенский, подчинив
Себе любое время года. Ангел
Играть над нами будет.
Мертвецы,
пожалуй, знают, что дела людские -
Предлог и только. Все не самобытно.
По крайней мере, в детстве что-то сверх
Былого за предметами скрывалось,
И с будущим не сталкивались мы.
Расти нам приходилось, это верно,
Расти быстрее, чтобы угодить
Всем тем, чье достоянье – только возраст,
Однако настоящим в одиночку
Удовлетворены мы были, стоя
В пространстве между миром и игрушкой,
На месте том, что с самого начала
Отведено для чистого свершенья.
Кому дано запечатлеть ребенка
Среди созвездий, вверив расстоянье
Его руке? Кто слепит смерть из хлеба, -
Во рту ребенка кто ее оставит
Семечком в яблоке?.. Не так уж трудно
Понять убийц, но это: смерть в себе,
Всю смерть в себе носить еще до жизни,
Носить, не зная злобы, это вот
Неописуемо.

(Рильке, Четвертая элегия)